После многочисленных обстрелов эшелонов с детьми по Ленинграду поползли слухи, что в эвакуации слишком опасно. Некоторые родители не хотели отдавать своих детей. Кто-то остался в осажденном городе по другим причинам. Кого-то эвакуировали, но не на барже, как Лилию Васильевну, а на машинах по льду Ладожского озера. Вы можете прочитать об этом в воспоминаниях. Нажмите на фотографию, чтобы перейти к истории героя.
ДЕНИСКИНА
ИРИНА МИХАЙЛОВНА
ИРИНА МИХАЙЛОВНА
Фото © СПб ГБУК «Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда» Санкт-Петербург
“
— Когда началась блокада, мне был один год и месяц.
Моя семья жила на Васильевском острове, в трёх домах от Невы, недалеко от Горного института. В четырёхкомнатной квартире мы занимали самую маленькую комнату — ту, в которой была печка. Дом окружали заводы и судоверфи, поэтому немцы постоянно бомбили этот район. Во время налётов мы прятались под подушки. Всю войну так и прожили в Ленинграде.
Мой папа, Денискин Михаил Поликарпович, ушёл на фронт добровольцем — в армии он не служил по состоянию здоровья. Помню, как он позвонил соседям на телефон и сказал, что 27 августа 1941 года уходит на войну. Утром того дня моя старшая сестра Надюша со мной на руках поехала в Константиновский дворец в Стрельне, где стояло их ополчение. Это последний раз, когда я видела папу, побывала у него на руках. Он уже был подстрижен наголо, в гимнастёрке и тряпичных сапогах.
Как только папа снимал пилотку, я в слезах летела к маме — не узнавала его. Надевал пилотку обратно — шла на руки. Запомнила так ярко этот момент оттого, что любила отца. И до сих пор люблю.
Папа попал на Невский пятачок (прим. — условное обозначение плацдарма на левом (восточном) берегу Невы напротив Невской Дубровки, удерживаемого советскими войсками). 6−7 часов — и батальон там погибал. В битве за Ленинград и не стало моего отца.
Оставшись в Ленинграде, моя мама, Анна Михайловна, начала работать на заводе «Пневматика» (прим. — Во время Великой Отечественной войны сотрудники завода «Пневматика» и оборудование эвакуировали в Томск. На оставшихся мощностях в блокадном Ленинграде выпускали авиабомбы, мины и детали для военной техники). Она уходила рано утром, работала по 12−14 часов, дома в основном со мной оставалась сестрёнка Надя.
Моя семья жила на Васильевском острове, в трёх домах от Невы, недалеко от Горного института. В четырёхкомнатной квартире мы занимали самую маленькую комнату — ту, в которой была печка. Дом окружали заводы и судоверфи, поэтому немцы постоянно бомбили этот район. Во время налётов мы прятались под подушки. Всю войну так и прожили в Ленинграде.
Мой папа, Денискин Михаил Поликарпович, ушёл на фронт добровольцем — в армии он не служил по состоянию здоровья. Помню, как он позвонил соседям на телефон и сказал, что 27 августа 1941 года уходит на войну. Утром того дня моя старшая сестра Надюша со мной на руках поехала в Константиновский дворец в Стрельне, где стояло их ополчение. Это последний раз, когда я видела папу, побывала у него на руках. Он уже был подстрижен наголо, в гимнастёрке и тряпичных сапогах.
Как только папа снимал пилотку, я в слезах летела к маме — не узнавала его. Надевал пилотку обратно — шла на руки. Запомнила так ярко этот момент оттого, что любила отца. И до сих пор люблю.
Папа попал на Невский пятачок (прим. — условное обозначение плацдарма на левом (восточном) берегу Невы напротив Невской Дубровки, удерживаемого советскими войсками). 6−7 часов — и батальон там погибал. В битве за Ленинград и не стало моего отца.
Оставшись в Ленинграде, моя мама, Анна Михайловна, начала работать на заводе «Пневматика» (прим. — Во время Великой Отечественной войны сотрудники завода «Пневматика» и оборудование эвакуировали в Томск. На оставшихся мощностях в блокадном Ленинграде выпускали авиабомбы, мины и детали для военной техники). Она уходила рано утром, работала по 12−14 часов, дома в основном со мной оставалась сестрёнка Надя.
Отец
Денискин Михаил Поликарпович
Совместное фото родителей
Мама
Денискина Анна Михайловна
Надюшу пытались увезти с детским садом в эвакуацию, но буквально через два дня сообщили, что состав, в котором она ехала, разбомбили и дети возвращаются — те, которые остались живы. Через два месяца она приехала домой.
Надюша умерла в 1943 году от голода. На моих глазах. Мама давала мне кусок хлеба, я пыталась передать его сестре, но она говорила: «Не надо, я уже не хочу есть».
Нам всё время хотелось есть. Чувство голода у меня до сих пор осталось. Если не поем, начинается мандраж. Мои приятели тоже замечали, что становится психологически плохо, если не поесть.
Надюша умерла в 1943 году от голода. На моих глазах. Мама давала мне кусок хлеба, я пыталась передать его сестре, но она говорила: «Не надо, я уже не хочу есть».
Нам всё время хотелось есть. Чувство голода у меня до сих пор осталось. Если не поем, начинается мандраж. Мои приятели тоже замечали, что становится психологически плохо, если не поесть.
Сестра Надя
В том же 1943 году случился прорыв блокады, и мы страшно радовались ему. Думали, что полностью сняли. Потом в 44-м тоже все радовались. Я ходила и всё время спрашивала: «Стрелять больше не будут? Стрелять больше не будут?».
В 1944 году мама выхлопотала пропуск, и меня вывезли в Москву. Там жила бабушка и три тёти, с которыми я и осталась. Победу встречала в столице, там, где сейчас располагается северный вход на ВДНХ. Громадный праздник был, но я не понимала, почему люди плачут. Тётя объяснила, что это от радости. Даже после окончания войны я какое-то время боялась салютов.
В начале 1946 года мама забрала меня в Петербург — надо было уже идти в школу. Тогда я начала задавать маме первые вопросы о блокаде, но она вообще старалась о ней не говорить.
Через десять лет мы переехали на Петроградскую сторону: нашу предыдущую квартиру уплотнили после войны. Нам оставили детскую комнату и сказали: «Увы и ах, это временно». А временное — это самое постоянное.
В 1944 году мама выхлопотала пропуск, и меня вывезли в Москву. Там жила бабушка и три тёти, с которыми я и осталась. Победу встречала в столице, там, где сейчас располагается северный вход на ВДНХ. Громадный праздник был, но я не понимала, почему люди плачут. Тётя объяснила, что это от радости. Даже после окончания войны я какое-то время боялась салютов.
В начале 1946 года мама забрала меня в Петербург — надо было уже идти в школу. Тогда я начала задавать маме первые вопросы о блокаде, но она вообще старалась о ней не говорить.
Через десять лет мы переехали на Петроградскую сторону: нашу предыдущую квартиру уплотнили после войны. Нам оставили детскую комнату и сказали: «Увы и ах, это временно». А временное — это самое постоянное.
Я поступила на вечернее отделение Пединститута. Считала, что не должна сидеть на шее у мамы, ей было сложно после гибели отца. Ещё когда мне было 18 лет, я работала старшей пионервожатой, а на третьем курсе получила право работать учителем.
Потом стала завучем и директором. В 90-е годы директора превратились в завхозов, надо было всем давать на лапу, а по моему характеру это было невозможно. Поэтому я снова вернулась на должность учителя и вышла на пенсию в 2008 году, отработав в школе 50 лет.
Потом стала завучем и директором. В 90-е годы директора превратились в завхозов, надо было всем давать на лапу, а по моему характеру это было невозможно. Поэтому я снова вернулась на должность учителя и вышла на пенсию в 2008 году, отработав в школе 50 лет.
Ирина Михайловна в школе, Ленинград, 1976 год
КУДРЯВЦЕВА ГАЛИНА НИКОЛАЕВНА
Фото © СПб ГБУК «Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда» Санкт-Петербург
“
— В июле 1941 года моя мама, фельдшер здравпункта завода № 585 («Ленинская искра»), Антонина Павловна Егорова получила повестку в военкомат как военнообязанная по медицинской специальности. Она прибыла по повестке и получила распоряжение от райвоенкома готовиться к отправке на фронт. На вопрос о детях (мне было тогда два года, моей сестре Люсе — пять) ей ответили: «Будут направлены в детский дом и эвакуированы».
Получив такое жёсткое предписание, моя мама взяла детей с собой и пошла на приём к горвоенкому. Тот, видя женщину с маленькими детьми, отменил решение о мобилизации на фронт и дал ей направление на военный завод, расположенный недалеко от нашего дома. От предприятия мама была сразу отправлена на строительство Лужских оборонительных сооружений.
Уже зимой 1941/42 года закрылись детские сады из-за наступления холодов и отсутствия отопления. Мама по согласованию с заведующей здравпунктом завода ходила на службу каждый день вместе с детьми, ведь их невозможно было оставить одних. Отец в это время неделями пропадал на заводе, ночуя в цеху, как и все его товарищи. Он редко появлялся дома: было остановлено трамвайное движение, а на дорогу от завода до дома даже сейчас сытому и здоровому человеку нужно потратить около двух часов.
Получив такое жёсткое предписание, моя мама взяла детей с собой и пошла на приём к горвоенкому. Тот, видя женщину с маленькими детьми, отменил решение о мобилизации на фронт и дал ей направление на военный завод, расположенный недалеко от нашего дома. От предприятия мама была сразу отправлена на строительство Лужских оборонительных сооружений.
Уже зимой 1941/42 года закрылись детские сады из-за наступления холодов и отсутствия отопления. Мама по согласованию с заведующей здравпунктом завода ходила на службу каждый день вместе с детьми, ведь их невозможно было оставить одних. Отец в это время неделями пропадал на заводе, ночуя в цеху, как и все его товарищи. Он редко появлялся дома: было остановлено трамвайное движение, а на дорогу от завода до дома даже сейчас сытому и здоровому человеку нужно потратить около двух часов.
Семья Егоровых: Николай Егорович и Антонина Павловна с дочерьми Люсей (1935 г. р.) и Галей, (1939 г. р.).
Фото сделано 22 июня 1941 года.
Фото сделано 22 июня 1941 года.
В январе 1942 года тело отца привезли с завода домой, в свидетельстве о смерти было указано — «умер от дистрофии». Я помню, как мёртвый отец был положен на стол в комнате, как убивалась мать, как соседи украли деньги, которые оставили семье те, кто привёз тело. Оно, завёрнутое в простынь, было передано через пару дней спецбригаде, забиравшей умерших с улиц и из домов.
В январе-феврале 1942 года, чтобы поддержать тающие силы рабочих, на заводе № 585 (как и на других предприятиях) проводили внутривенные инъекции — кололи те витамины, которые можно было найти на складах. Мне и Люсе было разрешено получить несколько таких инъекций.
К лету 1942-го снова открыли круглосуточный детский сад, и мы с сестрёнкой были отправлены туда. На выходной мама нас забирала домой, но там есть было практически нечего.
В сентябре следующего года Люся пошла в первый класс. Она в семье имела самые серьёзные обязанности: выкупала по карточкам хлеб и водила меня в детский сад. Однажды у Люси выхватили карточки из рук прямо в очереди. Семья опять была поставлена на грань выживания. В детском саду нянечки и работники кухни называли меня «Ясно солнышко» — за улыбку, открытость и коммуникабельность, за готовность болтать без умолку. И чуть-чуть подкармливали украдкой, так как им казалось, что я просто прозрачная от голода, ведь я была очень маленького роста.
В январе-феврале 1942 года, чтобы поддержать тающие силы рабочих, на заводе № 585 (как и на других предприятиях) проводили внутривенные инъекции — кололи те витамины, которые можно было найти на складах. Мне и Люсе было разрешено получить несколько таких инъекций.
К лету 1942-го снова открыли круглосуточный детский сад, и мы с сестрёнкой были отправлены туда. На выходной мама нас забирала домой, но там есть было практически нечего.
В сентябре следующего года Люся пошла в первый класс. Она в семье имела самые серьёзные обязанности: выкупала по карточкам хлеб и водила меня в детский сад. Однажды у Люси выхватили карточки из рук прямо в очереди. Семья опять была поставлена на грань выживания. В детском саду нянечки и работники кухни называли меня «Ясно солнышко» — за улыбку, открытость и коммуникабельность, за готовность болтать без умолку. И чуть-чуть подкармливали украдкой, так как им казалось, что я просто прозрачная от голода, ведь я была очень маленького роста.
С этого периода у меня есть еще одно воспоминание — как из детского сада нас в очередной раз повели в бомбоубежище. Там я случайно в щель двери увидела, как выглядит город при массированном обстреле. Эта жуть у меня до сих пор перед глазами.
Одно из самых ярких воспоминаний — это День Победы. Мы вместе с соседскими детьми со всего дома приготовили концерт, на который в одной из квартир собрали всех взрослых.
Одно из самых ярких воспоминаний — это День Победы. Мы вместе с соседскими детьми со всего дома приготовили концерт, на который в одной из квартир собрали всех взрослых.
Галина Николаевна (вторая слева) в детском саду. 1943 год.
ГЕРШЕНОК ХАНА АЛЕКСАНДРОВНА
Фото © СПб ГБУК «Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда» Санкт-Петербург
“
К апрелю 1942 года наступил пик эвакуации гражданского населения. В первую очередь, эвакуировались дети. 10 апреля среди тех, кого везут по льду Ладоги, 51 детский дом.
Дно машины укрыли матрасами. Детей, кто был плохо одет, покрыли одеялами. При выезде на озеро остановил патруль: «Ваш пропуск». Посмотрел в машину: «Счастливо!». С этого момента я почувствовала, что мы со своим драгоценным грузом расстались с родным Ленинградом. Может быть навсегда?
В машине дети от трех до пяти лет — они как грибы усажены, их тридцать. Разглядывают снежную-ледяное поле и прозрачно-голубое небо — лица бледненькие, узоры настороженные. Глядя на них, гвоздит одна мысль, как бы нам благополучно проехать? Воды под колесами становилось все больше и больше. Местами она доходила до кузова.
Дно машины укрыли матрасами. Детей, кто был плохо одет, покрыли одеялами. При выезде на озеро остановил патруль: «Ваш пропуск». Посмотрел в машину: «Счастливо!». С этого момента я почувствовала, что мы со своим драгоценным грузом расстались с родным Ленинградом. Может быть навсегда?
В машине дети от трех до пяти лет — они как грибы усажены, их тридцать. Разглядывают снежную-ледяное поле и прозрачно-голубое небо — лица бледненькие, узоры настороженные. Глядя на них, гвоздит одна мысль, как бы нам благополучно проехать? Воды под колесами становилось все больше и больше. Местами она доходила до кузова.
Вражеский самолет был над нами, послышались очереди пулеметов. Оглушило, забросало брызгами. Дети закричали, пригнулись ко дну машины — через минуту стервятник скрылся из виду, все плакали. Лицо Ксаночки Курчевской бросилось в глаза зеленоватой бледностью. Я расстегнула ей пальто, увидела капельки крови — с ужасом поняла, что есть раненые.
*этих детей, после того как перевезли через ладожский лёд, оставили в госпитале. И найти этих детей не получилось. Я нашла письмо, которое бабушке прислала врач госпиталя, где лежала эта девочка. И она спрашивала, не знает ли бабушка судьбу этого ребёнка. — воспоминания современницы, внучки Х. А. Гершенок.*
Последние 7−8 километров кажутся очень длинными — крутой подъём. Лед у берега рыхлый, колеса застряли в вязком иле. Наше счастье — подъехали другие машины и на буксире вытащили. Нас уже ждали, искали, тревожились.
В газете я много читала о героизме людей, работающих на трассе Ладожского озера. Героями был и наш шофёр Миша и лейтенант Колпаков. Сколько заботы и нежности проявили они. Я сдала группу, только потом оказалось, что с моими волосами произошло изменение — они поседели.
Фото © СПб ГБУК «Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда» Санкт-Петербург
*этих детей, после того как перевезли через ладожский лёд, оставили в госпитале. И найти этих детей не получилось. Я нашла письмо, которое бабушке прислала врач госпиталя, где лежала эта девочка. И она спрашивала, не знает ли бабушка судьбу этого ребёнка. — воспоминания современницы, внучки Х. А. Гершенок.*
Последние 7−8 километров кажутся очень длинными — крутой подъём. Лед у берега рыхлый, колеса застряли в вязком иле. Наше счастье — подъехали другие машины и на буксире вытащили. Нас уже ждали, искали, тревожились.
В газете я много читала о героизме людей, работающих на трассе Ладожского озера. Героями был и наш шофёр Миша и лейтенант Колпаков. Сколько заботы и нежности проявили они. Я сдала группу, только потом оказалось, что с моими волосами произошло изменение — они поседели.
Фото © СПб ГБУК «Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда» Санкт-Петербург
Над проектом работали магистранты НИУ ВШЭ СПб, ОП «Медиапроизводство и медиааналитика»:
Анастасия Берестюкова, Никита Кокоулин, Валерия Калиновская, Татьяна Логунова, Яна Мичурина
Благодарим Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда за предоставленные фото и архивные материалы,
а также Дмитрия Юрьевича Асташкина, кандидата исторических наук, старшего научного сотрудника отдела «Институт истории обороны и блокады Ленинграда».
